zidanio (zidanio) wrote,
zidanio
zidanio

Старый Оскол. Стрелецкая слобода. Часть I.

Исторический экскурс

В старинные времена слободой на Руси называли поселение, жители которого временно освобождалось от государственных повинностей. Потом так стали называть села с некрепостным населением, городские районы с местным самоуправлением. Во всех случаях название "слобода" было связано со словом "свобода". Потом уже понятие слободы расширилось, так стали называть просто пригородные поселки без особых привилегий в плане свободы. Но, странным образом, заложенный в это слово первоначальный смысл отразился на слободской жизни уже в ХХ веке.

Пригородные слободы Старого Оскола: Стрелецкая, Ямская, Казацкая, Ездоцкая, Ламская, село Гумны - все они благодаря своему промежуточному статусу "ни город, ни деревня" оказались мало затронутыми социальными экспериментами и катаклизмами середины века. Возьмем коллективизацию. В те годы в Стрелецкой, конечно, был организован колхоз "Большевик", в который еще входили близлежащие деревни Каменьки и Анпиловка и село Незнамово. Память об этом колхозе сохранилась в названиях слободских улиц - Колхозная, Большевистская. Но если в деревнях у коллективизаторов было поле для деятельности - объединять хозяйства единоличников, ликвидировать кулачество, то со слободских-то что возьмешь? Они, слободские, образ жизни вели сельский, а работали-то в городе - кто на станции, кто на фабриках.

Моего деда, Ивана Ивановича Болдырева, местные колхозные энтузиасты во главе с неким Демьяном, который к тому же приходился ему каким-то дальним родственником, хотели-таки раскулачить - не понравилось, что у деда дом был крыт железом. Собрал этот Демьян активистов, заявился к деду - выметайся, мол, из избы, кулацкая рожа, вместе со своим семейством. Дед в ответ объяснил Демьяну его контрреволюционную сущность, поскольку он, Демьян, замахнулся на самое святое - на рабочий класс, а в качестве подтверждения своей пролетарской принадлежности предъявил почетную грамоту, которой он был награжден к какому-то празднику администрацией железнодорожной станции, где дед и в самом деле работал. Активистам пришлось уйти ни с чем, правда, Демьян обещал деду, что еще доберется до него, каковое обещание подтверждал при каждой их встрече, но это так и осталось пустой угрозой.

А еще в самый разгар коллективизации домушку-развалюху, граничившую с тыльной стороной дедушкина двора, купил некий украинец, Сербин Филипп Степаныч. Была у него совсем молодая жена Оксана, а детей тогда еще не было. Сербин был бородат, комплекцией могуч, и силу имел немереную. Где и кем он тогда работал, я не знаю, но, видимо, трудился он на славу, и вскорости был признан стахановцем. Это прозвище так и приклеилось к нему, со временем трансформировавшись в "Стаханыч". Иногда, правда, его называли "Стаканычем" - Сербин не только ударно работал, но и знатно расслаблялся. Постепенно Стаханыч "по-сусидски" сдружился с моим дедом и поведал ему свою историю. Однажды "добри люды" предупредили его, что "кым трэба" принято решение о его раскулачивании и отправке на спецпоселение - а хозяйство у него действительно было не бедное. И он не стал долго раздумывать, и в ту же ночь сбежал со своей родины вместе с невестой, взяв только накопления и минимум вещей. Им даже пришлось обходить войсковое оцепление - при проведении сплошной коллективизации на Украине дороги из сел перекрывались войсками, именно для того, чтобы крестьяне не разбегались. Добрались до ближайшей станции, сели на поезд и "пойыхалы свит за очи". Таким вот ветром Сербина и занесло в Старый Оскол, в слободу Стрелецкую. А там как-то позабыли о классовой бдительности, разрешили ему купить домушку с участком - и он постепенно прижился, обустроился, да еще и стал уважаемым человеком.

Или, скажем, такой факт - при организации колхозов крупный рогатый скот обобществлялся, а кое-где, в порядке "перегибов на местах", в колхоз забирали даже мелкий скот и птицу. А в Стрелецкой, как и в других слободах, большинство хозяйств как держали коров - так и продолжали их держать, не говоря уже о кабанчиках, козах, курах да индюках. С выпасом и заготовкой сена тоже особых проблем не было. Это за покос на колхозных землях можно было запросто в цугундер загреметь, а заливные луга в пойме Оскола к колхозу почему-то не отошли, и их для этих целей пользовали слободские жители. Те, кто держал коров, в складчину нанимали пастуха, да еще по очереди его кормили. Наличие скотины помогло пережить голод в начале 30-х, потом войну и голодные 1946-47 годы. После войны грянула другая напасть: запретили держать скот в городах. Но слободские поселения - они городом-то не считались. И тут пронесло. А когда слободы все же присоединили к городу - уже наступили совсем другие времена, нравы смягчились, и суровость российских порядков снова стала компенсироваться их тотальным несоблюдением. В 60-70-е годы коров в частных хозяйствах уже было поменьше; на нашей улице Пушкарской их не держал никто, а на соседней Западной - были коровы. Молоко мы всегда там у какой-то тетушки и покупали.

Не все, конечно, было радужно и безоблачно в слободской жизни в те нелегкие годы, но все же вот такое промежуточное положение пригородных слобод помогло их обитателям не только выжить, но и сохранить свой частично крестьянский, частично городской, а частично мелкобуржуазный уклад.

Нетронутость слободского уклада жизни проявилась не только в хозяйственном, но и в духовном плане. В городе в 20-е - 30-е годы были уничтожены все 6 действовавших церквей: Соборная Рождественская и Николаевская на Нижней площади, Успенская на углу улиц Курской и Успенской (Ленина и Октябрьской), Благовещенская на углу Курской и Панской (Революционной), Гурьевская на городском кладбище, Покровская на углу улиц Белгородской и Космодамианской (ныне Комсомольская и Коммунистическая). Церкви были не закрыты, не отданы под клубы или хотя бы склады, а именно разрушены. Закрыто или уничтожено было подавляющее число сельских церквей. В слободах же не уничтожили ни одного храма! В Стрелецкой действовала Троицкая церковь, в Ездоцкой - Ильинская, в Ямской - Воздвиженская, в Казацкой - Вознесенская. В селе Гумны храм Александра Невского закрыли в 30-е годы, но сразу после войны открыли снова. Были, конечно, и потери: часовенку возле Стрелецкой церкви отобрали под колхозные нужды, с Ямской церкви сняли колокола, но сами церкви - не тронули! Видимо, у оголтелых устроителей "новой жизни" в их богоборческом угаре не дошли руки до слободских церквей: городские "воинствующие безбожники" рушили церкви в городе, районные - в селах, а слободы - что слободы, ни село, ни город...

Вот и получилось, что после присоединения к городу пяти слобод и села Гумны, в Старом Осколе оказалось пять действующих церквей! Это в 1954 году, когда разворачивалась новая волна гонений на церковь. Под эту кампанию прикрыли храм Вознесения в слободе Казацкой, опять же, не разрушая его. Но четыре действующих церкви оставили. Многие города и размером побольше, и домами посолидней, и историей побогаче - и то не все могли похвастаться хотя бы одной действующей церковью, а тут - целых четыре! А дальше, как я уже писал, и времена, и нравы постепенно смягчались, выходящих в тираж энтузиастов с горящими глазами во власти стали заменять прагматики, циничные и ленивые, и вся антирелигиозная борьба свелась к фельетонам в местной газете, мишенью которых стал почему-то именно стрелецкий батюшка: якобы он то позолоту с куполов приворовывал, то "возжелал жену ближнего своего". Местные бабушки и тетушки активно обсуждали эти статьи, сочувствуя при этом, конечно же, батюшке. Высказывались даже опасения, что и батюшку теперь арестуют, и церковь закроют, но ничего такого не произошло. Скорее всего, статейки эти изначально писались для "галочки" - вот, мол, ведется у нас атеистическая работа!

Тут можно было бы написать что-то вроде "в сложившейся ситуации слободские поселения стали центрами духовности", но я не буду этого делать. Мало того, что этот пассаж излишне пафосен, но еще это и не совсем правда. Конечно, верующих людей в слободах было больше - близость действующих церквей помогала сохранить традиционный уклад жизни. Старушки, да и некоторые тетеньки регулярно ходили в церковь. По большим праздникам - Пасха, Рождество - в нашу Стрелецкую церковь приходило очень много народа - из города, со станции, из Ламской - оттуда, где своих церквей не было. В оличие от городских, у слободских были еще и свои, дополнительные праздники - престольные. Ездоцкая гуляла на Ильин день, Стрелецкая - на Троицу, Гумны - на день Александра Невского. Но за исключением особо набожных старушек, у большинства тех, кто считал себя верующим, были какие-то полуязыческие взгляды. К примеру, некоторые бабушки с нашей улицы всерьез ругались на детей, если те ходили купаться на речку в августе, после Ильина дня - нельзя мол, грех! Для убедительности приводился такой аргумент: "Уже Илья-пророк на печи промок!", что и вовсе отдавало богохульством.

Особое положение слобод, в частности, Стрелецкой, повлияло и на названия улиц. Но об этом я расскажу в следующей главе.



К оглавлению по Старому Осколу
Tags: Старый Оскол, воспоминания, история
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments